Франция: дважды в течение одного века. Франция в 1715 году представляла собой классическую жертву бездарного и коррумпированного правительства. Из-за постоянных войн, которые вел король Людовик XIV, его преемнику, Людовику XV, взошедшему на трон в возрасте всего лишь пяти лет, досталось в наследство общество, которое жило примерно по тем же законам, что бытуют в нынешней Калифорнии. Население изнывало под тяжестью непосильных налогов, а государственный долг вырос до астрономической величины. Общая обстановка в стране была неспокойной. И тогда регент Франции Филипп Орлеанский решил ввести новую финансовую систему, обратившись за помощью к некоему шотландцу Джону Л оу (бежавшему из Англии, где ему пришлось отбывать тюремное заключение за дуэль), который прибыл в Париж в 1716 году. Тот сумел убедить регента в неоспоримых преимуществах своего финансового плана.

Джон Лоу стал первым человеком, который предложил замену увеличения запаса звонкой монеты — золота и серебра — бумажными деньгами. Он создал новую денежную теорию, суть которой заключалась в том, что чем больше денег правительство выпускает в обращение, тем стремительнее растет благосостояние страны. Предваряя некоторые современные, еще более деструктивные, экономические идеи, Лоу полагал, что дешевый кредит, сам по себе обеспечивая циркуляцию денег и товаров, приведет Францию к благоденствию через быстрый подъем экономики без инфляции, способствуя поступлению в казну больших доходов от сбора налогов и делая население сытым и зажиточным. Он собирался достичь нирваны не с помощью золота или серебра, а посредством введения валюты нового типа — изготовленной из бумаги, — которая была изобретена и введена в обращение Банком Англии всего лишь несколькими годами раньше. Бумажные деньги имели неоспоримое преимущество перед набившими оскомину золотыми и серебряными монетами, утверждал Джон Лоу, так как их объем можно было увеличить или сжать, и этот процесс при правильном управлении должен привести к нескончаемому экономическому буму.

Отчаявшись, французское правительство предоставило Лоу шанс проверить его теорию на практике. При содействии регента Филиппа Орлеанского Лоу в 1716 году основал частный банк с правом эмиссии банкнот. Спустя два года банк Лоу был преобразован в королевский банк, который мог выпускать бумажные ливры, тогдашнюю валюту. Первоначальные результаты оказались положительными стимулировав дальнейшие эксперименты, и Лоу учредил крупную акционерную торговую компанию, в ведении которой находились торговля с Канадой и Китаем и освоение огромных территорий в Луизиане, принадлежавших Франции. В январе 1720 года Джон Лоу стал генеральным контролером и суперинтендантом финансов, т.е. он располагал полномочиями, аналогичными тем, которые имеют сегодня министр финансов США и председатель совета директоров Федерального резервного банка. Он также контролировал сбор налогов и эмиссию денег. Большая часть этих операций осуществлялась через один из первых в мире конгломератов, Западную компанию, больше известную как Миссисипская компания.

Заполучив почти полный контроль над французскими финансами, Лоу постановил, что земельная собственность и акции могут служить обеспечением кредитов. Клиенты получили возможность входить в его банк с купчей на землю или сертификатом на акции и выходили оттуда уже с новенькими банкнотами, еще пахнущими краской. В результате возник саморегенерирующий цикл, в котором люди брали кредиты под залог в виде земель и акций, чтобы приобрести еще больше земель и акций, вздувая цены и создавая обеспечение для новых ссуд. Это положение мало чем отличается от ситуации на современном рынке недвижимости в США, о чем вскоре пойдет речь. Банк Лоу авансировал правительству 100 млн. ливров всего под 3% годовых. Начался неслыханный ажиотаж вокруг Миссисипской компании. Спекуляции ее акциями сулили огромные прибыли, вследствие чего при номинале в 500 ливров в январе 1719 года к концу 1720 года они котировались по 18—20 тыс. ливров. Первые инвесторы составили себе состояние, и рядовые французы стали бросать свои прежние повседневные занятия, чтобы стать биржевыми маклерами той эпохи. Как рассказывает Чарльз Маккей в своем классическом труде «Экстраординарные массовые иллюзии и сумасшествие толпы», вышедшем в 1841 году, это безумие было настолько повальным, что один горбун зарабатывал себе на жизнь, и весьма неплохо, тем, что сдавал свою спину внаем в качестве письменного стола впавшим в неистовство биржевым маклерам. Лоу стал международной знаменитостью и одним из самых богатых в мире людей — во всяком случае, на бумаге.

Однако за год безостановочный поток бумажных ливров, сходивших с печатных станков Лоу, привел к взлету цен на все товары без исключения. Французские потребители начали припрятывать золотые и серебряные монеты, а бумажные деньги тратили в тот же миг, как только они оказывались в руках, что являлось наглядной иллюстрацией того, что нам теперь известно как закон Грэшема (ненадежные деньги вытесняют из обращения «хорошие» деньги, когда правительство начинает требовать, чтобы они принимались в качестве одинакового платежного средства). К январю 1720 года цены, если выражать их бумажными ливрами, росли на 23% в месяц.

В том же месяце два принца крови решили обналичить свои акции Миссисипской компании. Вскоре их примеру последовали другие владельцы акций, и цена на них резко покатилась вниз. Лоу ответил выпуском еще большего количества бумажных денег. Одновременно он воспользовался своим официальным положением, чтобы издать правительственное распоряжение, по которому никто не имел права держать дома наличные деньги на сумму, превышающую 500 ливров золотом или серебром. Этим распоряжением Лоу хотел искусственно поддержать курс бумажных денег, выпущенных в огромном количестве. Однако оно возымело обратное действие, поскольку навело всех на сомнение в возможности получения полной суммы по всем выданным обязательствам. Стоимость акций Миссисипской компании и ценность бумажного ливра начали понижаться. К концу 1721 года курс акций упал до первоначального номинала в 500 ливров, а французская экономика оказалась в абсолютном расстройстве. О масштабах бедствия можно судить по тому факту, что не было уплачено заявленных обязательств на 2 млрд. ливров. Лишенный состояния и власти, Лоу был вынужден бежать в Италию, где и умер в абсолютной нищете в 1729 году.

Регент, некоторые из его приближенных и еще те немногие, что были поумнее других, воспользовались суммами банка для уплаты своих долгов, и даже кое-что полезное было сделано на эти деньги. Вдобавок государство в немалой мере избавилось от своих долгов, черпая средства из оборотов банка. Всего Миссисипская компания ссудила правительству 1,2 млрд. ливров за очень умеренный процент, благодаря чему оно смогло погасить некоторые из своих старых займов, по которым уплачивались более высокие проценты.

Потерянные состояния и искалеченные жизни, ставшие следствием эксперимента Лоу с бумажными деньгами, оставили глубокие шрамы в коллективном сознании французского общества, не заживавшие десятилетиями, а главное — это не помогло стране преодолеть ее основной экономический недуг, являвшийся отвратительным пережитком феодализма. Франция в то время была абсолютной монархией, при которой знать и высшее духовенство владели большей частью материальных богатств страны, но при этом не платили никаких налогов. В результате все бремя огромнейших расходов, ответственность за которые несли малокомпетентные и расточительные короли (всех их почему-то звали Людовиками), падало на крестьянство, подвергавшееся жесточайшей эксплуатации, и растущий, однако чрезвычайно недовольный своим политическим бесправием класс буржуазии, торговцев и промышленников. Проиграв исключительно разорительные войны с Британией и Пруссией, Франция в 1780-е годы была, выражаясь осторожным языком, открыта для новых идей.

Не будем останавливаться на леденящих кровь подробностях Великой французской революции. Скажем лишь, что в 1792 году произошла смена режима, и новое правительство, называвшееся Генеральными Штатами, попыталось финансировать переход от феодализма к демократии путем конфискации церковных земель, составлявших 10% территории всей страны, и использования их для обеспечения выпуска процентных векселей, называвшихся ассигнатами.

Правительство жирондистов вначале действовало достаточно осторожно и выпустило ассигнатов на сумму в 400 млн. ливров. Однако в следующем году эмиссия составила уже 800 млн. ливров, затем еще 600 млн. и еще 300 млн.

Поскольку по ассигнатам выплачивали проценты и основной капитал в бумажных ливрах, рынок наводнился бумажными деньгами. К 1794 году в обращении находилось семь миллиардов бумажных ливров. Год спустя их было уже десять миллиардов, а через шесть месяцев — четырнадцать миллиардов. Вскоре их количество достигло сорока миллиардов, и началась полномасштабная гиперинфляция. Правительство, якобы действовавшее от имени народа, попыталось принудить этот самый народ принимать ненадежные деньги как платежное средство, пригрозив двадцатилетней каторгой всякому, кто будет продавать ассигнаты со скидкой, и смертной казнью тем, кто принимал в уплату бумажные ливры и ливры из золота или серебра по разному курсу. Лавочники закрыли свои заведения, и экономика рухнула. Торговля уступила место уравнительному распределению, и неоперившаяся республика пала, открыв дорогу диктатуре Наполеона и следующему раунду опустошительных европейских войн.

Германия: от Версаля до Гитлера. В течение десятилетия, предшествовавшего Первой мировой войне, Германия по темпам экономического роста обогнала все другие развитые страны Европы. Ее валюта, марка, была привязана к золоту: курс отличался стабильностью на протяжении многих лет. Промышленные регионы Германии снабжали всю Европу углем, сталью и прочей продукцией. Однако, проиграв войну, Германия была вынуждена выплачивать победителям колоссальные репарации. Условия капитуляции требовали от нее также создания нового, более демократичного государственного устройства.

Учреждение Веймарской республики более или менее соответствовало последнему условию, а вот с выплатой репараций дело обстояло гораздо сложнее, поскольку предыдущие правительства финансировали ведение войны за счет кредитов, рассчитывая на быструю победу и получение контрибуций со своих жертв. В 20-е годы прошлого века Германия вошла с грузом долгов, непосильных для ее экономики.Тем временем победители, заседавшие в Версальском дворце, оказались не более щедрыми, чем германские кредиторы — если бы последним представилась возможность взыскать долги, — и неуклонно требовали выплаты репараций по графику. В 1921 году Германия выплатила около трети общей суммы контрибуции, по большей части в натуральном виде — поставками угля, стали и леса. Однако выплата остальной суммы потребовала бы либо драконовского сокращения всех государственных учреждений и ведомств, либо огромного увеличения налогов. Не желая прибегать ни к одной из этих крайне непопулярных мер, веймарское правительство отказалось от дальнейших выплат. Тогда Франция и Бельгия оккупировали Рур, сердце германской промышленности, что привело к еще большему расстройству экономической жизни.
 
Будучи поставленным перед извечной правительственной дилеммой — однако в ужасающих масштабах, — руководство Веймарской республики избрало столь же кошмарный ответ, включив станки, печатавшие деньги, на полную мощность. Марки хлынули широким потоком, и цены начали расти.

Будучи захвачены врасплох, рядовые граждане поначалу отреагировали на это строжайшей экономией и сокращением потребления. Однако когда они поняли, что происходит рост цен не только на какие-то отдельно взятые товары, но на все без исключения, то стали тратить свои марки сразу же, как только те попадали к ним в руки.

За первые пять месяцев 1922 году цены удвоились, а затем и вовсе взбесились. Буханка хлеба, стоившая в 1923 году 160 марок, год спустя продавалась уже за полтора миллиона марок, и под воздействием гиперинфляции жизнь в Германии стала представлять собой пародию на современную экономику. Зарплату рабочим выдавали чуть ли не ежечасно, и они стремглав летели в магазин, чтобы успеть потратить деньги до вечера, пока курс марки не упадет за день. Покупатели являлись в бакалейный магазин не с кошельками, а с тачками и чемоданами, набитыми банкнотами. В ресторанах цены к концу обеда успевали подскочить вдвое. В конце 1923 году курс марки упал до одной триллионной довоенного уровня.
Однако инфляция не только оказывала разрушающее воздействие на весь хозяйственный организм, но и создавала опасную неустойчивость социальных отношений, служа почвой для обострения недовольства широких народных масс. В 1922 году министр иностранных дел Вальтер Ратенау погиб от руки правого националиста, а в 1923 году еще неоперившаяся партия национал-социалистов предприняла попытку государственного переворота. Должники внезапно оказались свободными от долгов, а вкладчики увидели, что их сбережения испарились. На пенсию, которая в 1920 году гарантировала ее олучателю вполне достойную жизнь, в 1923 году нельзя было даже позавтракать. И как всегда, менее других пострадали самые состоятельные слои населения, поскольку обладали твердой валютой и недвижимостью, золотом и поместьями, где производилось продовольствие: все это сохраняло свою ценность на фоне стремительно обесценивающихся бумажных денег.К осени 1923 года один доллар был равен одному триллиону марок.

Затем гроза миновала — так же быстро, как и налетела. Германское правительство при активном содействии финансового капитала Соединенных Штатов Америки взяло курс на стабилизацию марки, что было осуществлено в 1924 году. В сентябре 1923 года новый канцлер Германии Густав Штре-земан и глава Центрального банка страны Ялмар Шахт заменили старую марку рентной маркой, которая обеспечивалась золотом, полученным по займу из США, стремившихся восстановить экономический потенциал Германии, что являлось необходимой предпосылкой для нормализации торговых и кредитных отношений между европейскими странами. В результате деноминации марка похудела на девять нулей. Одна рентная марка была эквивалентна одному миллиарду старых марок.

В том же 1924 году Франция снизила сумму репараций до реального для германской экономики уровня, и наступило подобие стабильности.Однако сбережения, съеденные гиперинфляцией, так и не были компенсированы, как не возродились и прежние традиции, когда превыше всего ценились прилежание в работе и порядочность, на чем зиждились устои довоенного германского общества. Как и во Франции за сто с лишним лет до этого, денежный хаос создал политический климат, благоприятствовавший различного рода социальным демагогам — возможность, за которую вскоре ухватился Адольф Гитлер.

Аргентина: плач по песо. Латиноамериканские правительства то и дело попадают в исключительно затруднительное положение. Из-за упущений европейских колонизаторов львиная доля национальных богатств сосредоточена в руках нескольких семей, которые, разумеется, никак не заинтересованы в более справедливом переделе собственности. Остальное население владеет крохами и требует от правительства очень многого, а политики, не принадлежащие ни к тому, ни к другому лагерю, зависят от утечек капитала, беспорядков и военных переворотов, которые случаются слишком часто. Результатом всего этого является бесконечный цикл чрезмерных расходов, займов, девальваций, гиперинфляции и появления новых денежных единиц, которые на несколько нулей «худее» своих предшественниц, что, однако, не излечивает экономику от болезни, забравшейся глубоко внутрь.

И все же в течение некоторого времени в 1990-х годах Аргентина выглядела как та латиноамериканская страна, которой в конце концов удалось встать на истинный путь. После очередного витка гиперинфляции в 1991 году ее правительство решилопривязать свой песо к американскому доллару по курсу один к одному. Центральному банку было поручено гарантировать свободный обмен обеих валют, т.е. обеспечить песо, находившиеся в обращении, долларами.
Какое-то время эта схема действовала. Привязка к доллару внушала убеждение в стабильности аргентинской национальной валюты, и инвесторы как внутри страны, так и за границей уверовали в то, что песо может удержать свой курс. Капитал рекой потек в Аргентину со всего мира: начался самый настоящий экономический бум. Однако вместо того чтобы использовать резкое увеличение налоговых поступлений для ликвидации долга и уменьшить расходы на правительственные программы, Буэнос-Айрес, впав в эйфорию, бросился сорить деньгами, значительно увеличив количество рабочих мест в государственном секторе экономики и профинансировав дорогостоящие проекты, имевшие весьма сомнительную ценность.Когда, несмотря на бурный экономический рост, даже и этих налоговых поступлений стало не хватать, правительство подняло уже существовавшие налоги и стало взимать новые, в том числе и «налог на предполагаемый доход», которым облагались корпоративные активы, что ударило даже по компаниям, имевшим отрицательное сальдо. В тех редких случаях, когда руководство страны пыталось урезать расходы, оно неизменно сталкивалось с бурными уличными демонстрациями и всеобщими забастовками и быстро шло на попятную.

К 1998 году разрыв между реальной стоимостью доллара и песо стал столь велик, что аргентинцы толпами стали осаждать Центральный банк, пытаясь конвертировать свои деньги в американскую валюту. Экономический бум моментально прекратился, а вновь избранные лидеры страны заморозили долларовые счета в банках, ограничив выдачу денег вкладчикам до 250 долларов в неделю. В конце концов даже эти суммы запретили снимать с вкладов, и долларовые депозиты Центрального банка, оценивавшиеся в двадцать с лишним миллиардов долларов, были, по существу, конфискованы. К концу 2003 года песо, которое в 2001 году стоило один доллар, стоило тридцать центов.
 
Действительно ли доллар ожидают подобные же неприятности?Совсем нетрудно отнестись к случаям с валютами, потерпевшим крах в истории, как к курьезам, не имеющим никакого отношения к нашей действительности. Уж мы-то люди куда более ученые, чем те парни, и даже мысли быть не может, что мы позволим доллару разделить судьбу аргентинского песо или немецкой марки, верно? Извините. Однако,США сталкиваются с теми же затруднениями, что и другие страны, и делают схожие ошибки, хотя во многих случаях и в гораздо больших масштабах. Имея это в виду, рисуется безрадостное настоящее.